«Четыре измерения»

(вступительная статья к каталогу)

Новое сегодня — это не забытое, но хорошо отрефлексированное и органично синтезированное старое. Потому что к рубежу двадцатого и двадцать первого веков в искусстве уже всё было: величественные традиции и великие инновации, смелые поиски и великолепные находки, открытия и наития, терзания и дерзания, свершения и разрушения, благородные каноны и виртуозные артистичные апокрифы. В искусстве уже все были: первооткрыватели и подражатели, основоположники и апологеты, подвижники и коммерсанты, старательные созидатели и блистательные ниспровергатели, творцы и ремесленники, академики и самородки, учителя и ученики, бесстрашные революционеры и бессмысленные эпатёры. 

Всё было. И все были. И с этим непреложным, на сегодняшний день, фактом должны, так или иначе, мириться все участники современного художественного процесса, независимо от творческих предпочтений вектора самоидентификации. С этим вынуждены считаться и премудрые концептуалисты, и язвительные постмодернисты, и провокаторы-акционисты, и простодушные традиционалисты. Сказать сегодня в искусстве какое-то неслыханно и невиданно новое слово одинаково трудно как в традиционных, так и в инновационных формах. 

Иллюзией радостной новизны может себя тешить разве что не отягощенный излишним знанием, но интуитивно устремленный к аутентичному прекрасному наивный художник — да и то только до тех пор, пока его не обнаружит и не превратит вместе с наивностью в очередной бренд какой-нибудь ушлый интеллектуал-куратор. 

Постмодернизм на удивление быстро исчерпал казавшуюся неисчерпаемой золотую жилу иронии, превратив иронию в методологию и лишив ее, тем самым, непринужденности и естественности. Когда иронию добывают, как руду в забое, или копают заступом, кряхтя и обливаясь потом, она неизбежно теряет имя действия. 

Простодушные традиционалисты плутают в трёх соснах классического инструментария — рисунок, композиция, цвет — регулярно впадая в классические же для традиционного станковизма заблуждения: многозначительное многословие провинциального сюрреализма, фальшивую красивость бессмертного салона, мнимую непосредственность этюдного пленеризма, поддельную простоту искусного примитивизма или затейливую, но не замутненную рефлексией игру рефлексов, валеров и полутонов... 

...Между тем, в традиционализме нет ничего дурного либо зазорного, если это — осознанный выбор художника, а не предел его разумения. Более того: не пытаться забыть незабываемое и отторгнуть не отторгаемое, но конструктивно переосмысливать живое бытие форм и смыслов — едва ли не единственный на сегодня честный и плодотворный путь в искусстве. Пространство живописи — искусства консервативного, но по самой своей природе живого — предоставляет внимательному художнику неограниченное поле для обзора, размышлений и переосмыслений в самых разнообразных измерениях и преломлениях этого пространства. 

Направление, которое избрал для своих изысканий Виктор Булдаков — это глубина. Почти осязаемая глубина веков и непостижимая глубина бесконечности. Закрученная в тугую спираль бесконечность — один из излюбленных мотивов художника. Иероглифическим знаком бесконечности в его искусстве может стать вихрящаяся спираль воображаемой отдаленной галактики или спиральная форма раковины обыкновенной улитки, в замкнутую спиральзаключаются и составляются древние символы и письмена, а раковина превращается в линейный символ бесконечности и вечности. Вечность выражена в картинах Булдакова в синкретическом воссоединении древних, но уцелевших во времени форм искусства и еще более древних, но сохранившихся в природе форм жизни. Элементы орнаментики и письменности древних культур — вещественные свидетельства жизни погибших цивилизаций — декорируют либо составляют изображения наутилуса или хамелеона — овеществленные метафоры непобедимости жизни в ее противостоянии с неумолимостью времени. Пространство живописи Виктора Булдакова полнится символами и аллегориями, мифами и аллюзиями, знанием и фантазией, химерами и реальностями. Здесь можно найти символику самых разнообразных религий и верований, обнаружить отзвуки распространенных и не очень распространенных философских учений, встретить трансформированные образы и образцы знаковых стилей и течений истории мирового искусства. Собственно, историю искусства художник воспринимает не как хронологическую последовательность событий и явлений, а как вневременное существование живого организма, в котором большие стили и малые детали, архаика и классика, аутентичные техники и современные технологии — это макро- и микроэлементы, составляющие единую плоть, и одновременно — неделимое пространство искусства, где встолкновениях и взаимодействиях разнозаряженных, разнонаправленных и разномасштабных частиц возникает, по воле художника, мощная энергия нового художественного качества.

(Ольга Яблонская)

Виктор Булдаков-Вятский